Update site in the process

   Главная  | О журнале  | Авторы  | Новости  | Вопросы / Ответы


К содержанию номера журнала: Вестник КАСУ №2 - 2012

Автор: Загинайко Ольга Юрьевна

Повесть «Убиты под Москвой» была написана в 1961 году, опубликована в журнале «Новый мир» в феврале 1963 года. В ней, по замечанию одного из критиков, «художественно восстановлена первичная действительность войны, ее реальное обличье, увиденное в упор» (5, с. 319). Воробьев рассказывал о той «невероятной яви войны» (2, с. 29), которой сам стал свидетелем во время боев под Москвой.

Действие в повести происходит в 1941 году, под Москвой. Описаны события пяти дней. За это время двести сорок человек необстрелянных курсантов пробиваются к линии фронта, занимают оборонительные позиции, оказываются свидетелями беспорядочного отступления частей армии, переживают потрясение от столкновения с противником. Их гибель предрешена обстоятельствами, но вину берет на себя командир роты Рюмин. В последней главе повести похороны Рюмина прерваны танковой атакой. Шесть курсантов вступают в бой, в живых из роты остается только один, лейтенант Алексей Ястребов. Он - главный персонаж повести.

Речевой портрет персонажа в художественном тексте складывается из трех составляющих: внешняя речь, внутренняя речь и невербальное общение. Внешняя речь персонажа проявляется в диалогических репликах и монологах. Внешняя речь – это соотношение мысли со словом, «выраженность мысли внешней речью» (10, с. 12). Внутренняя речь в тексте представляет собой уединенные монологи, «говорение» для себя самого (9, с. 197, 199). Любая речь сопровождается определенными эмоциональными оттенками, проявляющимися в интонации, жестах, мимике. Поэтому вербальный диалог включает «парасловесный диалог», в котором «наряду со словом, на равных с ним правах, участвуют телодвижения, жесты, мимика, интонация, причем участвуют активно, то и дело оспаривая его прямые значения, вовлекая его в противоречивые контексты или полемизируя с ним» (1, с. 20).

Речевой портрет Алексея Ястребова, командира четвертого взвода кремлевских курсантов, складывается из всех трех указанных выше компонентов. Внешняя речь персонажей К.Д. Воробьева, в частности Ястребова, изучена в работах Т.В. Кризской (6), С.И. Санниковой (7), Ю.И. Симоненко (8). Т.В. Кризская исследовала лексические особенности речи: «речь персонажей в количественном и качественном отношении богата и многообразна и включает в себя литературный, диалектный и просторечный пласты» (6, с. 11). Соотношение «внешнего» и «внутреннего» в портретных описаниях персонажей повести, а также речевого портрета, рассмотрено в работе С.И. Санниковой: «короткие фразы внешней и внутренней речи сопровождают действия героя. Эти фразы помимо информативной функции выполняют важную психологическую, так как позволяют представить состояние человека в различных экстремальных ситуациях» (7, с. 82). Так как внешний аспект речевого портрета персонажа повести Воробьева достаточно изучен, то в статье нами отдельно будет рассмотрена роль внутренней речи Алексея Ястребова, а также смешанные формы речи. Особенности внешней речи будут даны в объеме, необходимом для сравнительного анализа различных форм речи.

В повести внешняя речь Алексея не монологична, состоит в основном из одиночных реплик или мини-диалогов. В лексике преобладают термины, речевые клише. Для синтаксиса характерны неразвернутые предложения, в которых присутствуют обращения. Часто встречаются вопросительные конструкции. Основные функции речи персонажа – информативная, эмоциональная, побуждающая к действию.

При создании речевого портрета Алексея Ястребова внешняя речь персонажа имеет внутреннюю эволюцию. Она связана с особой сюжетной организацией, которая построена на принципе постепенного сужения круга действующих персонажей. В развязке повести в живых остается только Ястребов. В связи с этим меняется характер диалогов, они становятся менее уставными, из лексики уходят профессионализмы, появляется просторечие. Финальный диалог ведется с неодушевленным объектом – танком. Заключительный диалог состоит из повторяющихся фраз и слов, не несущих коммуникативной функции, а только экспрессивную и апеллятивную. Авторские комментарии-ремарки к внешней речи Алексея призваны раскрыть скрытый смысл его реплик и объяснить мотивировку поступков.

Внутренняя речь имеет свои особенности. Она строится преимущественно на монологах. Монолог (от др.-гр. monos - oдин и logos - слово, речь) – это развернутое, пространное высказывание, знаменующее активность одного из участников коммуникации или не включенное в межличностное общение (9, с. 198). Это автокоммуникация по схеме «Я - Я», а не «Я - ОН» (Ю. Лотман), это вербализованные, но не озвученные мысли. Отдельные фрагменты внутренней речи Алексея Ястребова можно считать монологами небольшого объема «"В хромовых бы сейчас! Я их еще не разу не надевал…"» (3, с. 411), но нередко встречаются мини-диалоги с самим собой «Но какие же эти. Какие? И что сейчас надо сделать? Подать команду стрелять? "Нет, сначала я сам. Надо все сперва самому…"» (3, с. 423).

Довольно часто в тексте появляются фрагменты, которые представляют собой авторскую интерпретацию внутренней речи Алексея. О том, что думает Алексей, мы часто узнаем со слов повествователя: «У него снова и без каких-либо усилий образовался прежний порядок мыслей, чувств и представлений о происходящем. Все, что сейчас делалось взводом и что было до этого - утомительный поход, самолеты, - все это во многом походило на полевые тактико-инженерные занятия в училище… Дальше этого не избалованный личным напряжением мозг Алексея отказывался рисовать что-либо определенно зримое» (3, с. 410). За счет таких фрагментов происходит резкое сокращение явных речевых форм внутренней речи Алексея. Одновременно это «раскавычивание» речи персонажа позволяет автору давать свою оценку, вставлять личные комментарии. Происходит наложение двух речевых дискурсов: повествователя и персонажа. При этом речь повествователя превращается в речь сопереживающего, сопричастного событиям рассказчика, так как заряжается речевой субъективностью.

Воробьев использует редкий прием: он закавычивает внутреннюю речь своего персонажа, тем самым четко отделяя речь и мысли повествователя об Алексее от собственных мыслей Алексея. «"Гуляев небось не постеснялся бы. У того хватило б смелости и при капитане пожрать, - обиженно подумал Алексей, - а это "значение" до вечера может сидеть тут. Что ему? У него катар!"» (3, с. 425). Таких «оформленных» внутренних монологов Алексея насчитывается около 35, что в два с лишним раза меньше реплик внешней речи персонажа.

Внутренняя речь Алексея по своей структуре больше напоминает разговорную речь, переведенную во внутренний пласт: это отдельные реплики редуцированной формы, оформленные как прямая речь, с обилием пунктуационных знаков и даже иногда с указанием на предполагаемого адресата: «Алексей чуть не спросил у него (помкомвзвода): откуда это они так?» (3, с. 415).

Особенность внутренних монологов персонажа напрямую связана с его эмоциональным состоянием и настроением. Преобладают монологи, «высказанные» в состоянии сильных чувств (страха, ужаса, испуга, радости). В общей сложности они встречаются в тексте около девяти раз: «Сейчас в меня... В меня! В меня!» (3, с. 426), «Он подумает, что я... трус! Да-да! А если я уведу взвод без него, меня тогда...» (3, с. 427), «Это "они"... - понял Алексей, даже в уме не называя своим именем то, что увидел» (3, с. 427), «и ярой радостью - "Меня не убьют! Не убьют!"» (3, с. 441).

Отдельную группу составляют монологи, произнесенные в состоянии неуверенности и растерянности. Их насчитывается четыре монолога в тексте: «Как только подойдет к улице, так мы... Я первым или последним? Наверно, надо первым... это ж все равно что при атаке... А может, последним? Как при временном отступлении?..» (3, с. 423).

Трижды в тексте встречается внутренняя речь Алексея, в которой происходит анализ боевой ситуации: «Алексей снова подумал, что раненых следовало бы перенести в хаты», «"Надо броском вперед или назад, как тогда в окопе", - мелькнуло в его мозгу» (3, с. 424).

К середине повести, когда из внешней речи Алексея уходят уставные речевые формы, во внутренней речи появляются мысли-осмысления происходящего, саморефлексия: «"Что это, страх или инстинктивное сознание пользы жертвы? - мелькнуло у Алексея. - Лучше это самим, чем они нас... раненых... в плен". "Мы их потом всех, как вчера ночью!.. "» (3, с. 453), его мозг пронизала мысль: "А что же я сам? Я ведь об этом не думал! А может, думал, но только не запомнил того? Что сказал бы я Рюмину перед его пистолетом? То же, что этот курсант? Нет! Это было бы неправдой! Я ни о чем не думал!.. Нет, думал. О роте, о своем взводе, о нем, Рюмине... И больше всего о себе... Но о себе не я думал! То все возникало без меня, и я не хочу этого! Не хочу!.."» (3, с. 453).

И лишь один раз, в финальной сцене, неожиданно появляются мысли - воспоминания, уводящие из настоящего времени в прошлое: «Пырей растет по всей, наверно, России... Бывало, пока нарежешь дерна, иступишь лопату... А земляные плитки назывались в Шелковке корветами. После дождя ребятишки запруживали ими ручьи на проулках села...» (3, с. 461).

Так, внутренняя речь персонажа в повести встречается реже реплик внешней речи. Чаще всего она монологична либо оформлена в виде внутреннего диалога с самим собой. Фразы зачастую обрывочны, главные, ключевые слова опущены, они «не проговариваются» даже про себя. Внутренняя речь позволяет показать разные стадии формирования мыслей: мысли оформленные и мысли спорящие (диалогические). Внутренняя речь представляет состояние психики, в ней проявляются сильные эмоции, с преобладанием отрицательных.

Особо хотелось рассмотреть смешанные формы речи. В тексте повести встречаются два варианта смешанной речи. Первая представляет пересечение двух форм (внешней и внутренней) в речи самого персонажа. Второй вариант - это переплетение речи повествователя с речью персонажа. Презентация внутренней речи персонажа становится приоритетом повествователя, так как он включает ее в свою речевую зону.

Первый вариант смешанной формы речи мы встречает при описании первой атаки, в ходе которой гибнут шесть курсантов и политрук, рассказчик включает в свое повествование внутренний монолог Алексея, фиксирующий стратегию боя: «"Танки накапливаются. КВ, может. Этих нам достаточно будет и четырех штук. Мы бы рванули тогда вперед километров на двадцать. Мы бы "их" пошшупали!.. ". Он так и подумал: "Пошшупали" - и повторил это слово вслух» (3, с. 458). Обратим внимание, что, наряду с фактографической лексикой, этот монолог включает фонетическое просторечие. Именно это неуставное слово выталкивается во внешнюю речь: «Мы бы "их" пошшупали!.." Он так и подумал: "Пошшупали" - и повторил это слово вслух». Лексический контраст внутреннего монолога позволяет раскрыть две составляющие образа Алексея: молодого курсанта и деревенского парня. Просторечие, как второй компонент речевого портрета по мере развития сюжета будет всё чаще пробиваться во внешнюю речь героя. Максимально это проявится в последней главе повести.

Для понимания истоков этого компонента речевого портрета важен единственный эпизод-воспоминание, который оформлен как внутренний монолог. Ему предшествует неуставной мини-диалог между Алексеем и курсантами, которые копают могилу для застрелившегося Рюмина. Смерть капитана снимает иерархичность в ситуации речевого общения:

«По очереди разглядывая лица курсантов, он раздельно и бесстрастно сказал:

- Надо его на опушке, под кленом.

- Как теперь узнаешь клен? Листьев-то нету, - сказал кто-то, но Алексей повторил с тупым упрямством:

- Чтоб небольшой клен... Разлатый.

Он сам нашел его метрах в ста от скирдов…

- Дай мне свой штык, - сказал Алексей курсанту из третьего взвода.

- Да полно вам, мы сами выроем! - с досадой взглянул на него тот.

- Дай, говорю, ну? - прошептал Алексей» (3, с. 460-461).

Далее, когда роту курсантов забрасывают бомбами с самолетов, Алексей принимает решение: «"Надо броском вперед или назад, как тогда в окопе", - мелькнуло в его мозгу, и он крикнул: "Внимание!"… Эта серия бомб взорвалась тоже позади взвода, но значительно правее, и Алексей мысленно крикнул: "Внимание!" – и непостижимо резким рывком кинулся вперед, в глубь леса» (3, с. 449). В этом случае отдельное слово из внешней речи переходит во внутреннюю. Этот прием, состоящий в повторе слова на двух уровнях речи, позволяет автору передать максимальную сопричастность Ястребова сиюминутной ситуации.

Второй вариант смешанной формы речи – это наложение речи повествователя и речи персонажа. Здесь Воробьев опирается на традиции организации повествования в прозе Толстого и позднего Чехова. Повествователь описывает натуралистическую картину боя, гибели курсантов, увиденную с двух точек зрения (повествователя и персонажа): «Ни тогда, ни позже Алексей не мог понять, почему сапог желтый, короткий, с широким раструбом голенища стоял? Не лежал, не просто валялся, а стоял посередине двора? Сахарно-бело и невинно-жутко из него высовывалась тонкая, с округлой конечностью кость. Он не разглядывал это, а лишь скользнул по сапогу краем глаз и понял все, кроме самого главного для него в ту минуту - почему сапог стоит?!» (3, с.441). Их взгляды на происходящее совпадают, но Алексей видит и переживает это впервые. Реплики повествователя сохраняют правильную грамматическую структуру предложения («Ни тогда, ни позже Алексей не мог понять… Он не разглядывал это, а лишь скользнул по сапогу краем глаз и понял все, кроме самого главного для него в ту минуту»). Элементы внутренней речи Алексея, напротив, сбивчивы, представлены усеченными и неполными предложениями с обилием пунктуационных знаков («…почему сапог желтый, короткий, с широким раструбом голенища стоял? Не лежал, не просто валялся, а стоял посередине двора? Сахарно-бело и невинно-жутко из него высовывалась тонкая, с округлой конечностью кость... - почему сапог стоит?!»).

При создании речевого портрета главного персонажа Ястребова в начале повести автор использует внешнюю речь в качестве маски, скрывающей неуверенность и сомнения героя. Внутренняя же речь призвана передать состояние мечущегося сознания персонажа, не имеющего времени проанализировать и осмыслить все происходящее. Внутренняя речь не менее важна и более сложно построена, так как каждая фраза связана с определенным эмоциональным состоянием, придавая тем самым психологические черты к общему речевому портрету персонажа. Постепенно внутренняя борьба прорывается наружу, смешивая разные формы речи – внутреннюю и внешнюю, речь повествователя и персонажа.

ЛИТЕРАТУРА

1. Вайман С.Т. Драматический диалог. - М.: Едиториал УРСС, 2003. – 205 с.

2. Волкова Е.В. Трагическая вина: «Убиты под Москвой» К.Д. Воробьева. – Вопросы философии. – 2001. – №11. – С. 29-39.

3. Воробьев К.Д. Убиты под Москвой / Военная проза. – М.: АСТ: Астрель, 2006. – С. 404-464.

4. Ефимкина Р. Три инициации в «женских» волшебных сказках / сб. «Российский гештальт». – М., 2003. – вып.4. – С. 18-37.

5. Козлова О.Н. Воробьев К.Д. – Русские писатели, XX век. Библиографический словарь в 2 ч. – М., 1998. – Ч.1. – С. 319-320.

6. Кризская Т.В. Язык художественной прозы К.Д. Воробьева: дисс. ... канд. филол. наук. — Курск, 2009. – 149 с.

7. Санникова С.И. «Человек внешний» и «человек внутренний» в поэтике военной прозы XX века: дисс. … магистр филол. наук. – Алматы, 2008. – 113 с.

8. Симоненко Ю.И. Фольклорные традиции в творчестве К.Д. Воробьева: автореф. дисс. ... канд. филол. наук. – М., 2006. - 22 с.

9. Хализев В.Е. Теория литературы. Учебник. – М.: Высшая школа, 1999. – 398 с.

10. Эткинд Е.Г. «Внутренний человек» и внешняя речь. Очерки психопоэтики русской литературы XVIII-XIX вв. – М.: Школа «Языки русской культуры», 1998. – 448 с.



К содержанию номера журнала: Вестник КАСУ №2 - 2012


 © 2017 - Вестник КАСУ